ПРЕОДОЛЕНИЕ ТРАГЕДИИ
(Заметки о лирике Кязима Мечиева.)

(Джуртубаев М.Ч.)

Мы ставили перед собой одну конкретную задачу - проследить развитие в лирике Кязима только одного, но весьма важного мотива. Он так часто возникал в его стихах, и исследование его имеет такое большое значение для понимания поэзии, мировоззрения и самой личности великого поэта Балкарии, что, не рассчитывая исчерпать тему в рамках одной статуи, мы ограничиваемся ее предварительным анализом.

* * *

В пореформенный период Балкарию, как и весь Северный Кавказ, медленно, но неуклонно втягивало в орбиту капиталистических отношений. Кое-где в горах строились небольшие заводы по переработке продуктов животноводства, предпринимались изыскания и разработки полезных ископаемых. Традиционные занятия балкарцев - скотоводство и земледелие, выработка сукна и войлока - приспосабливались к требованиям рынка. Так же медленно, но верно капитализм разрушал вековые устои жизни небольшого горского народа. Патриархальной замкнутости уже не было, но не оформился и новый уклад. В этих условиях прошлое, при всех его отрицательных сторонах (рутинное течение жизни, отсутствие простора для личной инициативы и развития личности и т. д.), должно было представляться многим как мир, в котором все определенно, прочно, в котором освященные временем традиции давали человеку точные ориентиры:

"Тёреле, суурала кибик,
Жюрюген заманлада
Намыс, бет, мархумлукъ да
Кеп эди адамлада.

Энди уа не болдула
Ахшы адетле, къалмай?
Берекет жокъду жерде
Бизге Аллах чамланнганлай".

"Когда обычаи чтились,
Словно суры (Корана),
Чести, совести и сострадания
Было много в людях.

Куда же исчезли теперь
Все добрые обычаи?
Благодати нет на земле,
Словно нас постиг гнев Аллаха".

Стихотворением, из которого мы привели эти строки, начинается долгий путь размышлений Кязима о причинах зла, о том, что заставляет людей быть бесчеловечными. Этих причин поэт будет доискиваться всю жизнь, размышления об этом так или иначе отзываются почти в каждом его произведении. Это вызывалось не личными причинами: Кязим пользовался величайшим авторитетом в народе и как поэт, и как искусный кузнец, и как религиозный проповедник, носящий звание хаджи; семейная жизнь его также складывалась вполне благополучно. Это диктовалось отзывчивостью поэта на несчастья и беды каждого ближнего и всего народа, бьющегося в тенетах всевластного зла, разъединяющего и насилующего, диктовалось несовместимостью идеала" живущего в душе поэта, с тем, что он наблюдал в окружающей жизни. Гениальный поэт и глубокий мыслитель, прекрасно понимавший меру своего дара и влияния на людей, Кязим, как об этом можно судить по его стихам, никогда не мыслил себя вне народа, посторонним. Именно потому, что слиянность его личной судьбы с судьбой народа была нерасторжима, у него так мало стихов, написанных по частным поводам собственной жизни, замкнутых на них; от частного Кязим всегда переходит к общему, к тому, что касается всех. Творчество Кязима - это не что иное, как высшая концентрация раздумий балкарского народа о времени и о себе.

В начале пути поэт только ставит вопросы, в стихах звучат горечь и скорбь за беспросветность жизни сородичей:

"Бедняк, пасущий скот и сам превратившийся в скотину,
Томится по светлой жизни".

Но эту светлую жизнь бедняк видит только во сне, быстро сменяющемся постылой явью. Поэт рассчитывает на исправление зла проповедью, призывает помнить о смерти и посмертном воздаянии, бренности земной жизни, о бесполезности богатства и бессмысленности насилия ("Брат мой, послушай меня..."). Но в этом же стихотворении звучит и сомнение в том, что словом можно что-то исправить, ибо сердца людей "тверды и толсты", а сами они об этом и не ведают. Остается уповать на милость Бога, прощающего грехи.

Будучи на протяжении всей своей долгой жизни глубоко и искренне верующим человеком, Кязим не мог не прийти к тому, к чему приходили тем или иным путем все искренне верующие, незаурядно мыслящие и чувствующие люди: к вопрошанию Бога, предстоянию перед ним - пред тем, кого они считали первопричиной, творцом и владыкой мира. Это вопрошание столь же древне, как и сам поиск корней и причин существования зла. Религиозное сознание обречено своей логикой на мысль об ответственности Бога за все происходящее в мире, ибо все совершается по его воле. Не в силах отринуть мысль о надмирном владыке и в то же время совместить с верой в благость Бога присутствие зла в управляемом им мире, такое сознание вынуждено метаться от смирения перед всемогуществом Творца и мыслью о неисповедимости его путей к вопрошанию без надежды на ответ, а от вопрошания - к бунту против Бога, точнее, против его невмешательства в земные дела или его "попустительства" злу. Иначе верующий оказывался перед представлением о мире как о цепи случайностей, хаосе событий и явлений, что совершенно непереносимо для человеческого сознания (вспомним знаменитый вопрос одного из героев Ф. М. Достоевского: "Если Бога нет, то какой же я тогда штабс-капитан?").

С величайшей художественной силой смятенность такого сознания была выражена еще в библейской "Книге Иова":

"Взываю, а Ты не отвечаешь мне;
Стою, а Ты не глядишь на меня!
Палачом сделался Ты для меня
И бьешь меня тяжелой рукой;
Взвеял, да ветер пустил меня,
И в вихре развеяться обрек".

                            (Пер. С. Аверинцева).

Обращение Кязима к Богу начинается с обвинения Творца в несправедливости:

"Богачу ты дал много богатства,
Бедняка обрек на нужду.
Это ли твоя справедливость, Аллах,
И то, что судил ты нам, несчастным?"

Это не случайно. Надвигалась первая русская революция, дыхание грозных событий наполняет гневом строки его стихов:

"Недолго длиться этим насилиям,
Лопнут пауки-кровососы,
Рухнут царские дворцы,
И окрепнут усталые ноги".

Бунтарская позиция поэта определялась не только и не столько логикой философского рефлектирования и скорби о несовершенстве мира, но, в первую очередь, болью и тревогой за судьбу народа. Для Кязима немыслимо удовлетвориться собственным благополучием, еще менее - стать разочарованным скептиком или найти успокоение в лоне мусульманской ортодоксии и фатализма. Символом веры поэта можно считать восьмистишие, в котором он изложил свое понимание того, что позволяет человеку называться человеком, того, что требует от него Бог:

"Если в хадж ты отправился, средства скопив,
И если, вернувшись, стал ты святым,
И если даже, о молитвенный коврик ударяя лбом,
Слился душой с Аллахом, -

Но не будешь помогать работе мельниц жизни,
Не будешь жить с людьми по-братски, -
Все напрасно, зачтется тебе мало,
И в книгу твоей судьбы благословение не запишется".

Активная позиция поэта, его надежда на возможность сделать жизнь справедливой, основанной на гуманных отношениях между людьми, приятие революции, неизбежность и нарастание мощи которой он видел, умеряются сомнениями в правомерности и возможности что-либо изменить силой. Поэта страшит кровопролитие, хотя он и не теряет надежды, что после революции придет обновление:

"Революция будет бурной,
Все смешает она,
Согнет, свалит, сломает
Тех, кто станет спрашивать: "Что это?"

Революция, в представлении поэта, сродни явлением стихийным: буре, половодью, урагану, противостоять им человеку не под силу. Но без нее "не обновится прогнившее здание":

"Война запряжет свою колесницу,
Народ пресытится пролитием крови,
Настанут голод и горе,
Исчезнут честь и достаток.

Будут осуждать мои сомнения,
Горьким покажется слово мое,
О долгом веке для людей я молил,
Что делать мне - прольется кровь".

Говоря о себе, что он "войне не товарищ" и всегда будет осуждать насилие, Кязим добавляет:

"Что делать мне, Аллах рассудит (всех),
Кто хочет свободы - выстоит".

В стихах, написанных после 1905 года, вновь возникает мотив вопрошания, обращения к "молчащим небесам". Характерно начало одного из них, прямо обвиняющее Бога в несправедливости ("И Аллах на стороне насильников...").

Но надежда никогда не покидала поэта. Она могла быть расплывчатой, слабой, Кязим не знал, откуда ждать помощи, но она есть, пусть хотя бы как упование ("Имя нам - Человек..."). В обращениях к Богу звучит иногда не гневное обвинение, а горестный укор и даже ирония:

"Аллах, ты видишь, мы все стерпели,
Все стерпели, но где же правда?
Или у тебя не хватает сил, чтобы утвердить ее,
И ты судил нам одно только горе?"

Крушение надежд на скорое, пусть и мучительно трудное, пришествие другой, светлой жизни отзывалось в поэзии Кязима невыносимой болью и тоской. Спасала поэта обретенная долгим трудом глубокая вера в правильность своего пути, в нужность своего дела. С огромной силой эта вера выразилась в стихотворении, написанном в 1910 году, - "Душа моя - птица...":

"Бог услышит слово мое,
Решит участь мою, -
И, сказав, что это одна из несчастных душ,
Простит мои прегрешения.

И тогда труд мой, в свет обратясь,
Проникнет в мою тесную могилу,
Если я сказал когда-то доброе слово,
Оно поможет моей душе".

Развеиваются в прах смутные (если они и были) надежды Кязима, что где-то далеко, на благословенной родине пророка существует иная, справедливая жизнь.

Паломничества в Мекку, странствия по дорогам Востока, несомненно, расширяли его кругозор, давали новую пищу размышлениям, но и приводили к разочарованию и к новым вопросам, остающимся без ответа:

"Землю арабов исходив, обозрел я ее,
Дивился, глядя на гору Тур (Синай):
- Как прекрасна земля повсюду, - сказал я, -
Аллах, ты все это создал ради человека.

Почему же тогда он так несчастен?
Глаза его слепы, душа стеснена - почему?
Родившись, живя, обездолен он так - почему?
Бездомными, обездоленными забиты все дороги".

Убеждение в том, что мир полностью находится во власти зла, с трагической силой отразилось в стихотворении, также написанном во время одного из паломничеств в Мекку, - "Завещание, сказанное Локману-хаджи в Арабстане":

"Свободы нет нигде, путь ей
Прегражден. Теперь мы ясно поняли это.
Правда предана, Локман, повсюду,
В мольбе и поклонении проку нет".

И Кязим просит своего товарища передать землякам, многим из которых Аравия представлялась землей обетованной, что их упования тщетны. Тяжелобольной поэт и в часы, которые казались ему предсмертными, думает не о себе, а о своем народе, родной земле, называя ее "райской обителью". Призывая не обманываться россказнями о блаженной родине ислама, он говорит:

"Скажи, что солнце и там восходит и заходят,
Скажи, что богач и там возлежит на тахте, в шелках,
Для бедняка же и утро - не утро,
Плачем и стенаниями начинается оно для него".

Проповедническая струя также не исчезает из творчества Кязима в этот период ("Мы братья по вере..."). Но периоды этих иллюзорных надежд на силу призывов к людям осознать свое братство кратковременны, апелляция к религиозным чувствам уступает место отчаянию, смешанному с горестным удивлением перед всемогуществом Бога и его долготерпением. Эти мысли, надо полагать, были для Кязима тем нестерпимей, больней, что его представление о Творце поразительно человечно (стихотворение "Аллах, велящий беглецу - беги, спасайся..."). Бог с преследователем и беглецом, вблизи и вдали, его образ - свет солнца в ночи, он безучастно взирает на эту бедную землю, но он же выстаивает с Кязимом молитвы, глядит ему в глаза; невидимый, он радуется, когда Кязим доит корову.

Поэт хотел найти корни несчастий не только своего народа - ему нужно понять смысл присутствия зла в мире, чтобы увидеть то, что реально могло бы противостоять ему, пути преодоления зла. Мир для поэта един, едины страдания и радости людей. Снова и снова пытается он найти разрешение мучительных вопросов, обиваясь на уже пройденные пути, разочаровывается и снова возвращается:

"Приносил я жертвы, совершал хадж,
Молил Аллаха...
Но нет мне в уплату счастья,
Не смог я быть подмогой народу".

Ответы на терзающие его вопросы Кязиму нужны здесь, на этой земле. Для него нет смысла в том, чтобы получить их в загробном мире, ибо "он не может рассказать о них, вернувшись оттуда" ("В Мекке я слышал проповедь...").

Мотив трагического несоответствия реального мира идеалу, живущему в душе поэта, и представления о Боге с его "бездействием" достигает особой силы в стихах, написанных в годы первой мировой войны. Одно из них начинается словами: "Горе осталось на земле со времени первотворения..." Зло вечно, оно укоренилось глубоко. Кязим впадает в прямую ересь, утверждая:

"Будем терпеть, жизнь - правда, душа - ложь,
Ноша жизни - вот (все), что суждено человеку".

"Никто не сможет уподобиться Железному Дереву (одно из названий мирового древа в карачаево-балкарской мифологии),- говорит поэт в этом стихотворении. - Все искупается только честным трудом. Будем же терпеливо служить этому миру".

Мировая война нашла свой отклик в творчестве Кязима. Неслыханное бедствие, скорбь по убитым в неправой войне заставляют его обвинить Бога уже не в потворстве насильникам, не в долготерпении и слепоте к несчастьям людей, а в том, что Бог сам чинит насилия, не замечая их при этом; Бог, который повелел своим рабам "быть подобными смеси масла и меда" в отношениях друг с другом:

"Правдивым будь, повелел Аллах,
Каждому человеку, своему рабу,
Отчего же тогда обручилась беда
На все человечество (досл.: на всех сынов Адама)?

Мы уподобляемся Богу,
Читая его послание,
Почему же тогда мы живем,
Словно волки с собаками?"

Временами поэта покидает даже вера в нужность того дела, которому он посвятил всю жизнь, - поэзии, "слову правды", как он сам называет ее. Слово бессильно в столкновении с каменной несокрушимостью застывшего бытия:

"Моя каменная кузница - не твердыня правды,
Мое слово и сегодня - стрела, ударяющаяся о скалу".

И далее:

"Мы идем, а реки, из которых мы пьем, сякнут,
Идем, стыдясь лечь и умереть".

Очень важно отметить, что зло, против которого всем своим существом восстает Кязим, - не абстрактное зло" оно социально. Он видит его конкретных носителей - господ, богатеев, князей, он может винить забитость и невежество угнетенных, может обвинять в засилье зла самого Бога, но ни в одном своем произведении не говорит, что человек обречен творить зло. Бесстрашно, а потому и зорко вглядываясь в жизнь, он видит "несовершенство" человека, но никогда в нем не сомневается: он ищет не пути исправления, переделывания людей, а то, что могло бы сделать их, "несовершенных", свободными.

Показательно его отношение к людям. Обвиняя господствующее сословие во многих бедах - угнетении сородичей, кичливости, жестокости, Кязим тем не менее воздает должное достойным людям и из этой среды, В замечательном стихотворении "Безенгийское кладбище", обращаясь к погребенным, которых он знал, вспоминая о них, поэт говорит, например:

"А, Шакманов Тарюк, мой уважаемый князь...
Хоть и князем ты был, но познал жизнь сполна.
Добра своего и уважения (к людям) не жалел,
Был щитом для своего родного селения".

И совсем .иначе, нарушая правило не говорить плохо о мертвых, Кязим обращается к праху другого князя, всю жизнь творившего зло, "сдиравшего кожу со спин бедняков", чьи батраки жили впроголодь:

"Ты ли здесь, Шакманов Аслангерий?
Узко ли, тесно ли твое ложе?
Ай, несчастный, горят, наверное, твои кости,
Когда вспоминаешь о том, что здесь творил".

Принимая революцию и понимая ее задачи и цели, послав сына сражаться в рядах красных партизан, Кязим, однако, был далек от того, чтобы представлять себе будущее в радужных красках. За плечами 58-летнего поэта - наполненная неустанным трудом, исканиями и размышлениями жизнь, огромный опыт. И примечательно, что среди многих лозунгов периода революции, предназначенных к воплощению в жизнь, один из них вызвал сомнения великого старца: установление равенства. Кязим видел, что слишком часто этот лозунг понимают не как требование равных возможностей для всех, а как уравниловку. Такой примитивный подход к многообразию человеческих характеров и способностей, когда, по его выражению, "один горбат, другой зобат, один крив, другой хром", был чреват, что Кязим ясно понимал, обезличиванием людей, их нивелированием, что породит еще большую несправедливость:

"Равенство, которого добиваются большевики, -
Посильное ли это дело?
Для кого-то - равенство, для кого-то - ущемление,
Кто это рассудит сполна?"

Будущее показало всю правомерность таких опасений, высказанных в ту эпоху многими и многими мыслителями: вспомним хотя бы период культа личности Сталина в нашей стране, маоистские эксперименты в Китае или режим Пол Пота в Кампучии.

В послереволюционном творчестве поэта тема вопрошания и предстояния перед Богом не прослеживается. Видимо, причина в том, что большая часть из написанного пока не обнаружена. Не исключено, что эти стихи (периода 20-30-х годов) утрачены безвозвратно. Но нет оснований полагать, что его творческая активность снизилась в эту пору: ведь сохранились же некоторые стихи, написанные им незадолго до смерти, в Казахстане.

Возможно, впрочем, что в этом повинны не в меру усердные редакторы, убиравшие все, что, по их мнению, нарушало "идеологическую чистоту" в его единственной книге "Мени сёзюм" ("Мое слово"), вышедшей при жизни поэта после революции, в 1939 году. Ее выход Кязим отметил уничтожающей авторецензией, не признав книгу своей. В стихотворении звучит гнев против того, кто "покрыл позором" старого поэта, "раздел его и напялил на него лохмотья, не спросив, согласен ли" Кязим считать своими написанные безграмотным "половинным" языком вирши:

"Кто потрудился над этим?
Поморозили мои травы!
Жил я вместе с народом -
Сделали меня похожим на пустослова".

Можно ли думать, что Кязим преодолел трагическую для него разорванность идеала и реальности, нашел разрешение вопросов, поставленных перед ним судьбой? Утвердительный ответ, на наш взгляд, будет единственно правильным, хотя мы и не можем сказать, когда состоялось это преодоление. Силу для этого преодоления дало ему то, что всегда жило в нем, как убеждение, то, что всегда то мощно, то приглушенно звучало в его поэзии: необходимость служения людям, слияния частной, единичной судьбы с судьбой народа - источником духовной силы, всем своим существованием утверждающим вечность и красоту жизни, любовь к ней.

Именно поэтому Кязим и в изгнании остался духовным лидером своего народа. Как мог, он утешал людей, веря в грядущее торжество справедливости ("Мой бедный народ..."), призывал к мужеству и стойкости ("Будем сегодня тверды..."). Едва ли человек, душу которого гнетет мысль о всевластии зла, сломленный им, смог бы написать в годы тяжелейших испытаний, голода и смертей, на чужбине, стихи, подобные его "Благословению" и "Завещанию". Благословляя дорогих ему людей, народ, юношей и старцев, поэт благословляет совершенство жизни, в которой всему есть место, в которой только труд и борьба делают явной суть каждого человека. Глубокая вера в то, что годы прожиты не напрасно, что его труд был нужен людям и долго еще будет нужен, звучит в его стихах, написанных в самый мрачный для него и для всего балкарского народа год, накануне смерти:

"Я не останусь, останется имя мое,
И слово, и дело мое будут прославлены,
И распознается, в чем я был прав и не прав..."

При исследовании одного, отдельно взятого, мотива в творчестве того или иного поэта всегда возникает опасность вызвать у читателя впечатление, что именно этот мотив и является у этого поэта главным. Рассмотренная нами тема, как уже отмечалось, важна и интересна, но назвать ее главной в творчестве Кязима все же нельзя. Диапазон его тем велик, в нем нашло свое место все, что составляет содержание человеческой судьбы, ее свет и ее тени. Главное в поэзии Кязима - любовь к жизни, ко всему живому, сострадание, чувство сопричастности ко всему, что происходит в мире:

"Если мои добрые дела
Помогут моей душе,
И двери рая
Отворятся предо мной –

Словно и оттуда
Буду видеть раны этой земли, -
Горит мое сердце так,
Словно там я умру еще раз".

Согласно героическому эпосу балкарцев и карачаевцев, прародителем народа богатырей - нартов является бог кузнечного дела Дебет Златоликий, олицетворение Солнца. С песен о нем начинается устное творчество народа, народная литература. Есть высокий символический смысл в том совпадении, что и начало письменной балкарской литературы связано с именем кузнеца, поэта, мыслителя Кязима, как и в том, что возвращение и изучение фольклора и творчества Кязима происходит одновременно.

По бытующей в народе, легенде, в ночь, когда над казахским аулом, куда Кязим попал во время переселения, разразилась снежная буря, старый поэт вышел из дому и исчез. Сколько его ни искали, найти не смогли. Певец жизни, повинуясь зову стихии, сам, без принуждения, пошел на ее голос и слился с ней. Такова легенда.

Судьба творческого наследия Кязима уникальна: почти целиком уйдя в народ, оно хранилось в его памяти, в потрепанных тетрадках, которые оберегались как святыни. И сейчас для балкарской литературы, быть может, нет более насущной задачи, чем глубокое творческое постижение этих двух, пусть и неравноценных (ибо ни у одного народа нет и не может быть большего богатства, чем его фольклор), художественных миров - поэзии народной и поэзии Кязима, как явлений нравственных.

назад